Владислав Поляков: Чтобы огонь не угас

Сегодня 50-летний юбилей отмечает артист Магаданского музыкального и драматического театра Владислав Поляков. Три десятилетия он неизменно выходит на родную сцену — и за это время стал не просто мастером, а душой театра. В канун этой знаменательной даты мы встретились с юбиляром, чтобы поговорить о том, как мальчишке из Орла удалось покорить Север, почему «Коктейль по-французски» до сих пор собирает аншлаги и какое желание он загадал себе в день рождения.

– Где и когда вы родились?
– В далёком 1976 году, в Орле. Детский сад, школа, первые два класса, а потом – Магадан.

– Расскажите о вашем детстве?
– О детстве все говорят одно и то же: как они были счастливы. Из детского сада помню только один эпизод: мама пришла, а я говорю: «Мама, я записался на английский язык». Она схватилась за голову: «Ёлки-палки! Ещё пять рублей за занятия». Первая моя детская роль – ёжик в «Теремке» – была на английском. Есть чем гордиться.

А потом была роль Буратино. Двоюродная сестра, которая периодически жила у нас, пока родители уезжали в загранкомандировки, поставила спектакль во дворе. Типичная советская картина: на лавочке сидит мамаша с детьми, на бельевой верёвке – покрывало, где весь двор сушит бельё. Я, наверное, единственный в истории Буратино со сломанным носом: любопытство взяло верх, я вылез посмотреть на зрителей и сломал нос о занавес. Это была вторая роль в моей жизни.

– А когда появилась мысль стать актёром?
– Мне было лет пять. И жизнь мне «испортил» Боярский своим Д’Артаньяном – разумеется, в хорошем смысле этого слова. Мысль про актёрство заронили мушкетёры, потом «Собака на сене», «Приключения Петрова и Васечкина» и т.д. А такие актёры, как Леонов, Евстегнеев, Караченцев, Тихонов, Яковлев и многие другие, не могли оставить равнодушным.

– Расскажите о родителях?
– Отец был добрейшей души человек. Я и не знал, что он в детстве был заводилой: их росло четверо братьев и две сестры, он бежал вперёд, нарывался, а сзади – три «шкафа». Отец работал в медтехнике, ездил по деревням, ремонтировал рентгеновские аппараты. Скончался в 1998 году, не дожив двух недель до сорока девяти от рака мозга. Мама всю жизнь была экономистом. В Орле работала на заводе-десятитысячнике, в девяностые он закрылся. Потом здесь, в Магадане, трудилась на деревообрабатывающем комбинате. А затем устроилась экономистом в Магаданский музыкальный и драматический театр в 1991 году.

– В девять лет вы переехали в Магадан на постоянное место жительства?
– Да, в 1985-м.

– Первые впечатления?
– Не радужные. В Орле был свой двор – мы росли вместе, не существовало понятия предательства. Сам погибай, а товарища выручай. А здесь я столкнулся с совсем другим юношеским колоритом. Нового человека не всегда принимают в компанию. Иногда приходилось отстаивать свою точку зрения.

Пришлось ходить в школу и вести младшего брата, царство ему Небесное (Денис погиб под лавиной. Он был горнолыжником), в садик. Идёт маленький человечек, ветер выбивает слёзы, но он идёт, потому что знает: если сядет – замёрзнет. Его этому научили в четыре года. Я сформулировал это для себя как тот самый магаданский, северный характер. Человек борется до последнего – и не только с погодой, но и с самой жизнью.

– Как прошли школьные годы?
– Я учился по дурацкой системе: чтобы выйти из девятого класса, нужно было сдать три экзамена, и чтобы поступить в десятый, нужно было сдать ещё три экзамена. При реорганизации системы образования нам пришлось перескочить из четвёртого в шестой. Комсомольцы тоже на мне закончились.
Пошёл в гуманитарный класс. История – пять, литература – четыре, и «от большого ума» пошёл сдавать английский, памятуя о двух годах в спецшколе в Орле, и завалил. Мы приехали из отпуска в октябре, а меня в школе уже нет. Пришёл к директору, та сказала: «Выбирай либо ПТУ, либо техникум». ПТУ было ближе к дому. Знал бы я тогда, что оно станет для меня фактически «армией». Пришлось снова стоять за себя. Учился я, кстати, на сварщика.

– Если бы не это ПТУ, вы бы не попали в театр?
– Да. Там встретил замечательного режиссёра – Ларису Алексеевну Кухтину, дай Бог ей здоровья. Она научила меня читать, понимать и, как следствие, любить поэзию. Я выигрывал городские и областные конкурсы. Пушкин, Блок, Есенин, Жуковский и т.д. надолго вошли в мою жизнь.
В 1995 году в Магадан приехал главный режиссёр музыкального театра Вячеслав Владимирович Добровольский, который набирал курс в училище искусств. К тому времени я закончил ПТУ и решил поступить на курс артистов музыкального театра и кино. Нас отобрали, и с 20 сентября 1995 года я учился и работал в театре. Я отработал сначала 27 лет в музыкальном театре, а когда заработал вокальную пенсию, перешёл в драматический.

– Когда вы вышли на сцену?
– Сначала, конечно, ходил «штанами» – так называют, когда мужчин не хватает в хоре и их ставят в пару к опытным актрисам. Это был спектакль «Синяя борода» – мы выходили женихами, которых якобы убивали. И идущая уже двадцать пять лет «Баядера». А 16 февраля 1996-го я впервые вышел на сцену уже в роли – это была «Принцесса цирка», мой тогда любимый Тони Бонвиль. С тех пор мне давали шанс доказывать, что я имею право стоять на одной сцене с мэтрами.

– Чем запомнился первый выход?
– Мы пообещали концертмейстеру Тамаре Петровне Пономаренко помочь перевезти фортепиано. По регламенту, если ты выходишь в третьем акте, должен быть к началу спектакля. Мы накрасились – никто не умел, размалёваны, как девушки низкой социальной ответственности. Я в лосинах и шортах, а мой сокурсник Андрюша Кондрашов – в комбидрессе (женский комбинезон). Чтобы снять исторический костюм, нужно снять жабо, камзол, подтяжки, рубашку и т.д. Мы накинули куртки и побежали. Дом на Ленина, 16А/Б. Приходим – там грузчики, а инструмент у неё был замечательный. Она рассказывала, что его привёз сам Витус Беринг: бронзовая рама, 320 килограммов, в двери не проходил – вытаскивали в окно. Даже впятером на второй этаж было тяжеловато. Зато удалось соприкоснуться с историей. В итоге мы вернулись и успели к выходу на сцену.

– Что вы чувствовали, выходя на сцену с мэтрами?
– Представьте: девятнадцатилетний мальчик после ПТУ, всего четыре месяца занятий – и на сцене Барляев, Девятерикова, Быков, Седлецкая, Титенко, Бекасов, Лавецкая, Анисимова, Бурцев. Вечный праздник! Театр – дело молодых. Ольга Яковлевна с Быковым – эта пара всегда выходила делать рок-н-ролл – равнодушным не оставался никто. У них мы и учились.

– Ради чего люди служат театру?
– В 2001 году мы поехали со спектаклем «Здравствуйте, я ваша тётя» по колымской трассе, и один парнишка, заполняя анкету, написал в графе «цель приезда»: «Стать звездой». В театр приходят все, чтобы стать звездой, никто не руководствуется идеями сократовской Калокагатии. Работа – потом. А когда ты влюблён в сцену, в партнёршу, но по-актёрски ничего не умеешь – играть ничего не надо, всё проявляется само собой. И обязательно природное обаяние и фантазия. Без них даже не стоит думать о театре. Был случай: на первой роли я должен был признаваться в любви, а режиссёр сказал: «Отойди от неё в другую сторону и придумай, как оправдать». Пришлось, придумалось – и зритель поверил.

– Потом вы учились в Питере?
– Мой мастер, В.В. Добровольский, посоветовал поступить в Питерский институт культуры. «Возьмёшь банку икры, я напишу письмо бывшему завкафедрой – и поедешь». Так я и сделал. Попал к Борису Васильевичу Сапегину, лауреату Государственной премии. Они с женой обращались друг к другу по имени-отчеству и на «вы» – меня это поначалу напрягло, но люди оказались потрясающие. Мы просидели часа четыре за чаем, а когда я уже обувался в прихожей, он неожиданно спросил, не хочу ли прийти снова, а я не знал, как напроситься. Приходил к ним ещё четыре раза. Сапегин рассказывал о спектакле, за который получил премию.
Я ехал поступать с красным дипломом, нужно было сдать всего один экзамен, а следующий выпал на день моего рождения, отмечать его в незнакомом Питере совсем не улыбалось. Я поступил.

Мой новый мастер, Валерий Израилевич Плоткин, был человеком принципиальным – незадолго до того выгнал парнишку за две недели до диплома за то, что тот пришёл поддатый. На курсе я для него почти не существовал: сдавал все экзамены, кроме мастерства, – девочек много, мальчиков мало, мы вечно заняты в их отрывках, не хватало времени. Но на экзамене по сценической речи я прочитал монолог Бориса Годунова, и мастер сказал: «А пацана-то мы просмотрели». На следующей сессии у меня было двадцать восемь отрывков – за три недели я просто не успевал выучить текст, летал как фанера над Парижем, но приходилось и ставить самому.

– Но вы всё равно вернулись в Магадан?
– А я и не уезжал – учился заочно. В Москве или Питере можно жить только при постоянной работе. В 2008 году в Магадан приезжала съёмочная группа, оператор-режиссёр, Эдуард Реджепович Реджепов, сказал: «Хороший артист. Буду тебя снимать». Я был в отпуске в Москве и снялся в двух его сериалах: «Заложники любви», «Дети водолея».

– Расскажите о вашем опыте работы в кино?
– Опыта как такового не было. С разницей в пять лет – два сериала, не считая мелких эпизодов. Мне хотелось от кино того же, что я понял о театре, – способа существования. Но десять съёмочных дней – это не школа. Была забавная сцена: режиссёр сказал: «Убери театральщину». Я говорю: «Я уже ничего не играю». – «Надо ещё. Убери ровно 13,5 процентов». Я сел, замер, и всё. Отчитал как пономарь. Режиссёр крикнул: «Потрясающий артист!» Я подумал: «Скажи ты убрать ещё полпроцента – я бы не знал, что делать». В кино совсем другие приёмы и способы существования. Не могу сказать, что я работал в кино – скорее, это пролетело, и удовольствия не доставило.

– Тогда что для вас значит театральное существование?
– Читайте «Мою жизнь в искусстве» Станиславского. Я всегда говорю одно: сцена – самое безопасное место на свете. В жизни вы не знаете, что произойдёт, а на сцене понятно, что с вами случится в ближайшие два-три часа. Бояться её не стоит. Хотя первые лет пять-десять это не получается, потом волнение остаётся только до первого шага. Если не проходит и после – стоит задуматься, нужно ли продолжать. Удачные работы бывают редко, но наши самоощущения и зрительское восприятие – совершенно разные вещи. Иногда кажется, что спектакль гениален, а на самом деле нет, и наоборот – ничего не делаешь, а зритель принимает. Всё индивидуально.

– Какие роли и спектакли стали для вас самыми важными, интересными, любимыми?
– Я думал об этом на днях и понял, что, в принципе, такого быть не может, чтобы вводная роль была ближе, чем та, которую играешь годами. Но я благодарен судьбе за роль, которая меня поменяла и заставила думать иначе, – это Кириак в спектакле «На краю света» (до меня её играл Валерий Васильевич Бунякин). Вот такие работы я хотел бы делать. Всё-таки 27 лет в музыкальном театре – это не совсем та степень проживания. А здесь – другое. Конечно, «Коктейль по-французски», идущий 21-й сезон, я не могу поставить в один ряд с «На краю света». Тем более что материал моего земляка Лескова, он тоже орловский, – для меня это вдвойне почётно и ответственно.

– А «Касатка» по Толстому?
– Люблю и его. Хотя я к Алексею Николаевичу Толстому отношусь не очень хорошо: говорят, когда Льву Николаевичу предложили написать роман о Петре Первом, он отказался. Но в спектакле – великий и могучий русский язык, и мы, бывает, манкируем им в повседневности, а там всё строго по тексту, зубрили, мучились, но продукт получился, за который не стыдно. И как раскрылась Оксана Ивановна Плиско! Финальная сцена потрясающая.

– Третьим, наверное, будет «Коктейль по-французски»?
– Наверное, да. Из того, что сейчас в репертуаре, – он. Когда речь зашла о списании, я упёрся: взялся за него, понимаю, что это уже не тот спектакль, что на премьере, составы поменялись, нас с Екатериной Пастуховой осталось двое из первого. Но сколько бы ни было зрителей – хоть 50, хоть 500, – после спектакля зал всегда встаёт. Такие моменты воодушевляют, крылья вырастают.

– Как вам удаётся сохранять внутренний огонь?
– Как сказал Черчилль: «Я никогда не стоял, когда мог присесть. И никогда не сидел, когда мог прилечь». Я задумывался: кем бы я мог быть, если бы не артистом? Люблю водить, может, шофёром или таксистом. В детстве хотел быть капитаном дальнего плавания, но понял, что это не для моего желудка. Сцена – другое. Понимаешь, что из спектакля в спектакль одно и то же, но всё равно есть новое, интересное, смешное, трагичное. Что невольно пробуждает интерес к профессии.

– Помимо театра, чем вы живёте?
– Люблю рыбалку и охоту. Каждый год езжу с друзьями в Усть-Омчуг на хариуса. Зимой ловлю корюшку в Нагаево и на Гертнера.

– Что бы вы пожелали себе на предстоящий юбилей?
– Чтобы тот самый огонь не угас. С каждым годом поддерживать его всё сложнее. Мне повезло: есть партнёры и партнёрши, которые старше на несколько лет, и я вижу, как они проходят рубежи, и для меня это протекает мягче, незаметнее. В 20 был перелом, в 30–40 – штурм, а что будет в 50? Уже даже не знаю, чего ждать. Пожелаю себе огня и побольше интересных ролей – неважно, больших или маленьких, главное, чтобы было в чем поучаствовать. Ведь, как известно, играл Фёдор Иванович Шаляпин.

– Тридцать лет в театре, больше половины жизни отдано этим стенам. Что для вас театр?
– Для меня театр – это дом, часть жизни, профессиональная и безусловная. Память. Отражение жизни. Последнее время я всё чаще склоняюсь к тому, что нужно больше комедий – люди устают, им хочется расслабиться. Но какое удовольствие для артиста соприкасаться с бессмертной классикой.

– Пожелание для зрителей.
– Однажды после спектакля «Коктейль по-французски» ко мне подошёл мужчина с трассы, принёс коньяк и сказал: «Спасибо! Я никогда не думал, что в театре может быть так весело и интересно». Коньяк – это, конечно, дело хорошее, но, как говорится в негласном актёрском гимне: «Смех и радость мы приносим людям». Поэтому приходите в театр – мы всегда вам рады.